20 января в "Парламентской газете" (выпуск N2 (2542)) опубликовано интервью Александра Торшина "Обновить устаревшие законодательные схемы".
Обновить устаревшие законодательные схемы
Нестыковки в законотворческом процессе во многом проистекают из того, что наш российский парламентаризм ещё слишком молод, считает Александр Торшин, первый заместитель Председателя Совета Федерации.
Следственный комитет России нужно и дальше развивать до аналога американского Федерального бюро расследований, обладающего огромным оперативно-разыскным и экспертным потенциалом. В этом убеждён первый заместитель Председателя Совета Федерации Александр Торшин, приехавший на днях в редакцию «Парламентской газеты» прямо с заседания коллегии этой сравнительно молодой правоохранительной структуры. Впрочем, не только о Следственном комитете зашла речь на нашем очередном «политическом салоне».
Прежде чем встретить в нашем «Политическом салоне» очередного гостя – первого заместителя Председателя Совета Федерации Александра Торшина, мы в редакции условились обсудить с сенатором две-три темы, не больше, дабы другие приберечь для следующего разговора. Ведь Александр Порфирьевич частенько выступает на страницах «Парламентской газеты». Однако удержаться в рамках договорённостей нам не удалось. И собеседник интересный, и событий в последние дни немало произошло. Да и от читателей поступили вопросы. Словом, у нас получилось как всегда: и много, и по существу.
О Следственном комитете
– Александр Порфирьевич, на нашу сегодняшнюю встречу вы приехали с коллегии Следственного комитета России. Ровно год назад эта правоохранительная структура была выделена в самостоятельную организацию и теперь непосредственно подчинена Президенту. Какие впечатления лично вы вынесли, побывав на коллегии Следственного комитета?
– На мой взгляд, Следственный комитет России в нынешнем, обновлённом, виде уверенно набирает силу. Это касается многих аспектов его деятельности. Во-первых, расширяется сфера расследуемых им дел. Нынче они самые разнообразные, включая дела, связанные с преступлениями в отношении несовершеннолетних. Особое внимание СК уделяет противодействию коррупции. Причём не столько «в общем и целом», сколько по вполне определённым направлениям.
Одно из них – коррупция в среде так называемых спецсубъектов, то есть лиц, пользующихся неприкосновенностью или высоким должностным положением для незаконного обогащения. В отношении «статусных» коррупционеров Президентом Следственному комитету дан полный карт-бланш. И, полагаю, учитывая потенциал этой структуры, коррупция в среде лиц, облечённых властью, безнаказанной не останется. А потенциал у Следственного комитета, если посмотреть результаты его работы за минувший год, довольно серьёзный. Судите сами: в прошлом году им было принято в производство более 163 тысяч уголовных дел, почти половина из них – 86 тысяч – завершена и передана в суд.
Теперь что касается «во-вторых», если оценивать деятельность Следственного комитета в его новой ипостаси. Мерки, с которыми СК подходит к количеству вынесенных за год оправдательных приговоров по расследованным им делам, могут показаться парадоксальными. Казалось бы, чем больше таких приговоров, тем лучше. Однако любой оправдательный приговор – это как две стороны одной медали. С одной стороны, это – торжество правосудия, оправдан судом – значит, невиновен. С другой – это показатель качества расследования преступления. Для Следственного комитета он имеет принципиальное значение. Не случайно количество оправдательных вердиктов по делам СК относительно небольшое – всего три процента от их общего числа, переданных в суд. Качественному и всестороннему расследованию преступлений там уделяют пристальное внимание. И это радует.
Я думаю, что по силе, значимости, функциональности и концентрации правоохранительного инструментария наш Следственный комитет должен быть чем-то похож на американское Федеральное бюро расследований. Эта мысль появилась, когда я слушал выступление Александра Бастрыкина на коллегии СК. Он говорил, что укрепляется материально-техническая база экспертного сегмента Следственного комитета, созданы генетические лаборатории, набраны специалисты по финансовой, голосовой экспертизе и так далее. А я сижу и думаю: теми же вопросами занимаются и другие наши правоохранительные ведомства – ФСБ, МВД, ФСКН... Зачем так распылять довольно дорогостоящие ресурсы и специалистов, если всё это можно собрать в единый центр и проводить все необходимые экспертизы с большим качеством и большей отдачей? Да и следственный потенциал можно было бы сосредоточить в одном ведомстве – это же значительно повлияло бы на эффективность правоохранительной практики. Мы же так или иначе, но двигаемся в этом направлении!
Александр Бастрыкин на той же коллегии выдвинул идею создания финансовой полиции. Речь о довольно мощном и серьёзном институте, который охватывал бы всю сферу финансовых правонарушений (в том числе и налоговых) с использованием оперативно-разыскного инструментария.
В этой сфере у нас много неясностей и путаницы, в которой неспециализированному подразделению разобраться подчас непросто. В частности, поэтому мы не можем эффективно решать вопросы социальной защиты населения, проблемы в образовании, в здравоохранении, в ЖКХ, но понимаем при этом, что деньги куда-то рассасываются, оседают по чьим-то карманам. Думаю, в Совете Федерации мы проработаем идею Александра Бастрыкина, и не исключаю, что воспользуемся нашим правом законодательной инициативы в аспекте создания финансовой полиции. Тем более что подобные институты действуют в некоторых странах и мы можем опереться на накопленный опыт.
О выборах в Казахстане
– В минувшие выходные, когда в Казахстане проходили внеочередные парламентские выборы, вы находились там в качестве главы миссии наблюдателей Межпарламентской ассамблеи стран СНГ. Как, на ваш взгляд, проходили эти выборы, если учесть, что появились разные оценки хода голосования, в том числе негативные? Например, госдеп США согласился с мнением ОБСЕ об имевших место нарушениях на выборах…
– На выборах в Казахстане присутствовало довольно много иностранных наблюдателей, около тысячи. Наша миссия – миссия представителей стран СНГ – насчитывала 262 человека. Мы побывали на 2235 избирательных участках, это не так мало, если учесть, что голосование проходило почти на 10 тысячах участков. В целом иностранными наблюдателями было зафиксировано 12 фактов вброса избирательных бюллетеней. То есть абсолютный мизер, чтобы сколь-нибудь всерьёз говорить о нарушениях. Тем не менее даже столь незначительное количество нарушений для кого-то послужило поводом к серьёзным негативным обобщениям. И это больше всего огорчает, если подходить к организации и проведению выборов в Казахстане объективно.
Должен признать, некоторые наши коллеги-наблюдатели, прибывшие в Казахстан из дальнего зарубежья, словно изначально были «заточены» на то, что местные выборы будут нелегитимными. Вспоминаю, как один западный наблюдатель так и сказал мне: «С фактами нарушений я не столкнулся, но что-то мне здесь не нравится!» – «А что именно?» – поинтересовался я. Он подумал, подумал и выдал, наконец: маловато оппозиционных партий проходит в парламент. Но в парламент прошли три партии и две из них – оппозиционные.
Другой эпизод. Встречаю наших западных коллег на одном из участков: «Как дела?» – «Нормально!» – «Нарушения есть?» – «Нет. Более того, сплошные положительные эмоции!» Они понимают, что всё организовано хорошо, всё проходит по закону. И вот уже тянутся, чтобы подписать положительное заключение, но что-то их останавливает. Своего слова ещё не сказал старший по миссии, который следит за работой своих наблюдателей. А что скажет он – большой вопрос, если учесть, что попытки использовать наблюдательскую миссию как инструмент давления на власти всегда были, есть и будут.
В этом смысле мы чувствовали себя куда как более свободными, чем нанятые наблюдатели. Причины, пожалуй, две. Первая – это отсутствие языкового барьера и хорошее знание местных реалий, ведь когда-то мы были гражданами одной страны. Вторая – наша миссия состояла в основном из депутатов и сенаторов, большинство из которых сами прошли горнило выборов и отчитываются только перед собственными парламентами. А вот западные наблюдатели – в основном представители экспертного сообщества и отчитываются перед теми, кто их нанял и оплатил их работу. Ничего плохого в этом, конечно, нет, но разность подходов к данному процессу этим обстоятельством заложена априори.
Эксперту, впервые оказавшемуся в незнакомой стране, без знания языка, без знания традиций страны, её специфики, сложно быть объективным. Особенно если всё это помножить на вполне определённую «заточенность», о которой я сказал ранее. Мы предлагали нашим коллегам поработать вместе – помочь с общением, познакомить с местными реалиями. Но практически всегда слышали вежливый отказ: у нас, дескать, развитая демократия, есть свои принципы и понимание, они не всегда совпадают с вашими. Ну что ж, каждому своё.
– А у вас сформировалось ваше собственное видение современного казахского общества, его настроений и устремлений?
– В Казахстане есть самое важное, что консолидирует и рядовых граждан, и власть, – общественный консенсус. И у победившей на выборах партии власти есть серьёзный ресурс. Имя этого ресурса – Нурсултан Назарбаев. Это человек, которого в Казахстане реально любят и за которого держатся так крепко, как только могут. Всё это обусловлено многими причинами, среди которых не последнюю роль играет ментальность: уважение к старшим, подлинная преемственность поколений, разветвлённые родственные связи… Ментальность балансирует отношения в казахском обществе, позволяет заведомо конфликтные процедуры проводить в уравновешенном ключе. И прошедшие выборы наглядно это продемонстрировали.
Об общественных болячках
– Давайте перейдём от оценок состояния казахского общества к обществу российскому. Чем, на ваш взгляд, нам следует обеспокоиться, в чём разобраться внимательнее?
– Сейчас не принято вспоминать высказывания Ленина, но я всё же вспомню. Когда-то он говорил о том, что, если в обществе берутся решать частные проблемы, не разрешив общих, такое общество на них будет натыкаться постоянно и более всего будет подвержено всяческим болячкам. Причём не только социальным.
Морально-психологическое состояние нынешнего российского общества оставляет желать лучшего. Более того, это состояние вызывает настоящую тревогу. Потому что у нас начинают править бал агрессия и нетерпимость. И это выплёскивается не столько даже в те или иные выступления на тех или иных площадях, а в совершенно конкретные результаты и цифры.
В прошлом году Российская Федерация заняла первое место в Европе по количеству умышленных убийств. И по нанесению тяжких телесных повреждений мы также на первом месте. Это касается и роста наркомании, суицида, наконец. Что с нами происходит – со страной по большей части православной, с народом, который исстари славился добротой и состраданием? Здесь есть над чем поразмышлять, есть о чём подумать.
Я не сторонник всякого рода запретов или цензуры, но убеждён, что не последнюю роль в формировании морально-психологического состояния общества играют средства массовой информации, в особенности телевидение. Покойный Патриарх Алексий Второй несколько лет назад попросил провести эксперимент. Каждый телевизионный канал – общедоступный или спутниковый – сутки просматривали слушатели духовной академии. В течение 24 часов на телеэкранах происходило по 400 убийств. Наши дети сызмальства привыкают к тому, что пальнуть в себе подобного так же просто, как освободить конфету от фантика.
Будучи однажды в Китае, я поинтересовался, почему в стране отсутствует вещание российских телеканалов. Мне ответили: нас не устраивает то, что вы показываете.
Ещё раз повторю: я не сторонник запретов или цензуры. Я скорее сторонник самоцензуры – такого состояния личной ответственности, которое заставляет думать, прежде чем что-либо делать, просчитывать возможные последствия действий, особенно если они сопряжены с ущербом для психики большого количества людей. Однако и рядовым гражданам самоцензура не помешала бы. Ведь мы живём в пору широкого развития индивидуальных коммуникационных средств, в пору Интернета, способного собирать огромные аудитории.
В августе прошлого года, помнится, я открыл микроблог в «Твиттере» и очень серьёзно об этом пожалел. Люди, заходившие в мой блог подискутировать, не стеснялись в выражениях и оскорблениях. Причём безо всяких на то причин.
По большому счёту я надеялся на то, что у моих анонимных хулителей в конце концов «включится» упомянутое чувство самоцензуры, чувство ответственности за своё, пусть и виртуальное, поведение. Но теперь понимаю (и это касается отнюдь не только Интернета), что в механизмах, регулирующих жизнь нашего общества, что-то не срабатывает, если люди далеки от того, чтобы себя контролировать.
Мне кажется, для тех, кто не привык отвечать за хлёсткое слово, за оскорбительное и хамское поведение, должны заработать разоряющие экономические санкции. Причём по упрощённой в плане хождения по инстанциям процедуре. Нанёс человеку оскорбление – возмещай нанесённый ему моральный ущерб в виде кругленькой суммы, назначенной судом. Разорительные штрафы, выплачиваемые по исполнительному листу, очень быстро многих бы отрезвили. Ведь работают подобные механизмы в других странах с куда как более законопослушным населением, нежели у нас, – и там таких проблем нет. А если и есть, они носят единичный характер.
О Совете Федерации
– В последнее время всё чаще поднимается вопрос о том, что Совет Федерации следует формировать так же, как и Государственную Думу – посредством выборов его членов. Вы, сенаторы, обладаете правом законодательной инициативы. Почему бы от слов не перейти к делу и не решить вопрос выборности сенаторов практически? Или быть назначенным удобнее, чем избранным?
– Нет, гораздо лучше быть избранным, чем назначенным. В Совете Федерации это превалирующая точка зрения. Не только потому, что избранный сенатор чувствует себя гораздо защищённее назначенного. Но и потому, что к избранному сенатору куда как более высокий уровень доверия населения, которое его выдвинуло на этот пост. А это только укрепляет чувство ответственности за интересы представляемого в верхней палате региона.
Что касается законодательной инициативы в этом вопросе, она прорабатывается в Совете Федерации. Ведь буква Основного закона страны гласит: Совет Федерации не избирается, а формируется субъектами Российской Федерации. Мы работаем над разрешением этой коллизии – при Председателе Совета Федерации создана специальная комиссия, в состав которой входит и ваш покорный слуга.
Хотя, должен сказать, проблема не только в изменении формулировок. Перед нами стоит задача разрешить комплекс коллизий, чтобы усилить роль Совета Федерации в законотворческом процессе. Да, Совет Федерации, например, обладает правом законодательной инициативы, однако что касается законов, поступающих из Государственной Думы, наша палата лишена возможности вносить в них изменения. Совет Федерации может либо одобрить закон, либо наложить на него вето. Это ограничивает наш законотворческий потенциал, тем более что у Государственной Думы, во всяком случае до нынешнего в ней расклада, всегда оставалась возможность быстро преодолевать вето Совета Федерации.
Понятно, что какие-то нестыковки в законодательстве, касающиеся законотворческого процесса, во многом проистекают из того, что наш российский парламентаризм ещё слишком молод, ему менее 20 лет. И нет ничего необычного в том, что существует необходимость совершенствовать устаревшие схемы.
О наднациональном праве
– Считается, что вы – один из инициаторов ограничения влияния Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) на российские власти и выступаете за то, чтобы на постсоветском пространстве вопросами прав человека занималась некая, похожая на ЕСПЧ, межгосударственная структура. Вы хотите лишить наших граждан возможности обращаться в Страсбург как в последнюю судебную инстанцию?
– Хочу ещё раз пояснить, что я ни в какой мере не выступал за то, чтобы лишить возможности наших граждан обращаться в ЕСПЧ. Я лишь против того, чтобы ЕСПЧ диктовал нашим законодателям, какие законодательные акты они должны изменять и принимать.
Несколько раз Германия заявляла о том, что внутреннее законодательство для неё гораздо важнее, Австрия, Великобритания делали то же самое. И, на мой взгляд, это правильно. Ведь иначе таких можно дров наломать, что мало никому не покажется. Ну вот сами посмотрите: сейчас на рассмотрении в ЕСПЧ лежит жалоба на то, что в России не регистрируют однополые браки. Предположим, суд удовлетворяет эту жалобу и направляет нам соответствующую директиву, согласно которой мы обязаны внести изменения в Семейный кодекс и начать регистрацию однополых браков. Наше общество к этому готово? Нет. Так, может, мы сами будем решать, что стоит менять в нашем законодательстве, а что нет? У нас есть Конституционный суд, если он посчитает такие изменения соответствующими нашей Конституции, то да. А если нет, то уж извините. Иначе, какой смысл в самой Конституции? ЕСПЧ всё решит за нас? В чём смысл статьи 3 Конституции РФ?
Что касается ограничений возможностей наших граждан в частном порядке обращаться в Страсбургский суд по правам человека – их нет, не было и не будет. И все решения суда по обращениям граждан, даже если власти с ними не согласны, неукоснительно исполняются. Моя инициатива о создании суда СНГ по правам человека, который занимался бы сходными с ЕСПЧ вопросами, продиктована совсем иными соображениями. Этот суд не подменяет ЕСПЧ, не дублирует его, не ограничивает чьих-то возможностей, а, напротив, позволяет людям защищать свои права на межгосударственном уровне с не меньшей эффективностью, чем в Страсбурге. Только обойдётся это гражданам значительно дешевле и не нужно будет ждать рассмотрения своего вопроса по пять-шесть лет. К тому же не на все государства, входящие в СНГ, распространяется юрисдикция ЕСПЧ. Куда, в случае чего, обращаться гражданам этих государств?
Создание суда СНГ по правам человека отвечает и идущим сейчас интеграционным процессам на постсоветском пространстве. Общим должно стать и правовое поле, тем более что наши страны давно работают над гармонизацией внутренних законодательств и многого уже в этом добились.
подготовил Марат Абдуллаев, фото: Владимир Афанасьев
Tweet